Про Гусинского

Я никогда не называл его Гусем. И сейчас не называю, хотя он, конечно, и заслуживает это прозвище, и соответствует ему. Он – заносчив, он – задавака и хвастун, он довольно часто принимает, мягко говоря, необдуманные решения. Когда режиссер Владимир Бортко, сделавший для Гусинского первые части ставшего культовым сериала «Бандитский Петербург», принес ему заявку на экранизацию романа Ф. М. Достоевского «Идиот», Гусинский сразу же заявил, что эту чушь и туфту никто смотреть не будет. Бортко начал возражать. Гусинский не соглашался. Рассказывают, что тогда дело у них едва не дошло до драки. В конце концов, Бортко плюнул и ушел. И это несмотря на то, что они оба задумывались о съемках «Мастера и Маргариты»! Но Владимир Владимирович решил, что больше он с Владимиром Александровичем работать не будет. И снял «Идиота», а впоследствии и «Мастера и Маргариту», для канала «Россия». Когда фильм по роману Достоевского вышел на экраны и просто порвал всех конкурентов, Гусинский с каким-то мазохистским удовольствием говорил: «Вот, видите, какой я был мудак! Не послушался Бортко!»

  В то же время, на шутки в свой адрес Гусинский иногда обижался. Хотя и ненадолго, потому что старался извлечь из каждой такой истории, как минимум, урок. А как максимум – выгоду. Игорь Малашенко часто подтрунивал на Гусинским, порой довольно зло, потому что использовал свое очевидное интеллектуальное преимущество над Владимиром Александровичем. Это могло выглядеть так. Гусинский, сидящий на балконе своей квартиры в Тель-Авиве, рассказывал нам о каком-то элитном поселке на Восточном побережье США. По его словам, там проживали представители самых известных и самых богатых династий: Ротшильды, Рокфеллеры, Гуггенхаймеры и другие. Малашенко, слушавший рассказ Гусинского в полном молчании, внезапно оживал и бросал реплику: «Володь, а Гуггенхаймеры – это кто? Гибрид Гуггенхаймов и Оппенгеймеров?» Гусинский понимал, что сказал что-то не то, но, что именно – он не знал, поэтому начинал краснеть, бледнеть, зеленеть и совершенно откровенно злиться.

  Если ситуация не требовала ответа, Владимир Александрович сам переводил все в шутку, подчеркивая, что «Малашкин» (так он иногда называл Малашенко) – самый умный человек, которого он когда-либо встречал в жизни. Впрочем, иногда он отвечал своему мучителю. Одна чудная история имела место еще в Москве. Малашенко в канун праздника Песах, почему-то решил поинтересоваться у Гусинского, чем иудейская Пасха отличается от христианской? «Да ничем!» — ответил Гусинский, приведя Малашенко в абсолютный восторг. Дальнейшие события я привожу так, как о них рассказывал сам Игорь Евгеньевич.

   «Я сижу у себя в кабинете. А прошло с того разговора дня два или три. Звонит телефон. Гусинский. «Зайди!» Я иду к нему в кабинет, открываю дверь и вижу следующую картину: во главе стола для переговоров сидит Володя, а по бокам от него – человек восемь или десять раввинов! И все смотрят на меня. «Значит, так!» — говорит Гусинский и начинает читать мне лекцию о празднике Песах!»

  Приведенные выше факты свидетельствуют об умении Гусинского извлекать уроки из самых неожиданных ситуаций. Теперь о том, что касается выгоды. Причем, здесь снова присутствуют шутки Малашенко! Как-то, после второй по счету попытки испанской полиции посадить Гусинского под арест, он спросил его: «Володь, а ты по происхождению кто?» Гусинский, уже поднаторевший в теории, начинал говорить, что, конечно он происходит из ашкеназских евреев. На что Малашенко, как всегда, после издевательской паузы, отвечал: «Да нет, ты, Володя — обыкновенный сефард! Отовсюду-то тебя гонят, даже из Испании пришлось убегать!» (Ашкеназы и сефарды, субэтнические еврейские группы, сформировавшиеся в Центральной Европе и на Пиренейском полуострове соответственно. В конце XV века, после изгнания с территории современных Испании и Португалии, вторая группа и стала именоваться «сефардами», что в переводе означает «испанцы» — прим. автора)

Грустил Гусинский редко. Думаю, что всего несколько раз я видел его без улыбки на лице. Даже, если он вдруг впадал в гнев, а такое как раз бывало периодически, через несколько минут он возвращался в свое прежнее, благодушное состояние. Я уже рассказывал, как он знакомил меня с первыми информационными выпусками RTVi, выходившими в эфир из Нью-Йорка. В гостинице Dan наш канал тогда еще не показывали, поэтому я несколько вечеров подряд приходил к Гусинскому домой. В один из таких вечеров он усадил меня перед телевизором и нетерпеливо потирая руки, как бы предвкушая предстоящее удовольствие, сообщил, что сейчас будет прямая трансляция из Вашингтона. «Буш сейчас будет! В прямом эфире!» Он включил телевизор и на экране возникла сцена из балетного спектакля. «Это межпрограммка!» — тут же нашелся Гусинский. Но прошла минута, другая… Для так называемой межпрограммки ролик был явно затянут. Я робко предположил, что канал RTVi показывает своим зрителям балет. Гусинский взял телефонную трубку и стал звонить Марку Меерсону: «Марк! А что у нас происходит? Что у нас в эфире?» — Пауза – «Какая, …лядь, на …уй, «Жизель»? Где, …лядь, Буш?» Я не слышал, что отвечал Марк, но, честно говоря, тоже не понимал, с какого перепугу в эфир попало творение композитора Адана? Этот вопрос интересовал меня гораздо больше, чем «где, …лядь, Буш?»

   Велев Марку оставаться на трубке, Гусинский с другого аппарата стал звонить в Нью-Йорк, программному директору канала Михаилу Галкину, чтобы задать ему тот же вопрос про Буша. Потом он сказал, чтобы Галкин объяснился с Меерсоном, повернул телефоны так, чтобы динамик одного касался наушника второго, и застыл. Напомню, я фактически знакомился и с новым местом работы, и с новыми работодателями, так что более странной картины для первого знакомства я, конечно, и представить, не мог. Гусинский сначала очень разозлился. Было видно, что он раздосадован тем, что выглядит дураком. Тем более, когда выяснилось, что он сам все и перепутал, и выступление Джорджа Буша должно было состояться только на следующий день. Но в таком состоянии он продержался всего несколько секунд, а потом фыркнул и стал хохотать…

  Я понимаю, что Гусинский перевернул мою жизнь. Не хочу сказать, что он ее сломал, но не исключено, что не будь его – все у меня сложилось бы менее драматично и гораздо более спокойно. Высота моего взлета, не карьерного, а того, в результате которого формируется образ жизни, оказалась настолько головокружительной, что, когда взлет превратился в падение я едва не разбился. А вместе со мной и моя семья, любимая женщина и четверо детей. Я понимаю, что еще легко отделался, ведь далеко не каждому, вовлеченному в эти драматические события вокруг телекомпаний НТВ, ТВ-6 и RTVi удалось выкарабкаться из той трясины, в которую всех нас заманил своей располагающей улыбкой Владимир Александрович. Я все это понимаю! И все же не могу избавиться от ощущения странной, мучительной привязанности к этому человеку…

  Если когда-нибудь Владимир Гусинский вернется в Россию и мне доведется с ним встретиться, я буду рад этой встрече. И скажу: «Добро пожаловать домой!»